Таганрог. Тургеневский пер. Тёплый летний вечер. Мы, пацаны лет по 10-11, сидим на чьих-то брёвнах и травим какие-то истории-страшилки…

«Гена!… Генацвале! Моды чкара! Моды як!» — это папа с балкона зовёт меня домой… «Генка! – это ж тебя что, по-еврейски зовут?». «Не… по грузински… Это значит – иди домой, иди быстро! Ну, я пошёл». Почему на грузинском – в его воспоминаниях…

В воскресенье рано утром с ним – на базар. Причём я (о позор…) нёс бидончик для молока, придерживая пальцем брякающую крышку и озираясь, что б меня никто из сверстников не увидел. А в будни, сколько себя помню – просыпаюсь, папы уже нет, ложусь спать – папы ещё нет. Работал на полторы-две ставки, чтобы как-то обеспечить семью более-менее сносным существованием.

Вот такие редкие, очень редкие воспоминания у меня о папе в дни моей юности.

Что удивительно: в своих мемуарах он почему-то ничего не написал о своём тридцатилетнем увлечении филокартией: он собрал уникальную коллекцию художественных открыток. Вот как я её презентовал в интернете:

 

КОЛЛЕКЦИЯ ХУДОЖЕСТВЕННЫХ ОТКРЫТОК Я.И. РАТНЕРА.

СИСТЕМАТИЗИРОВАННАЯ, В АЛЬБОМАХ, С КАТАЛОГАМИ.

Собрана в период с 1950 по 1980 гг.

Всего 11.000 открыток.

Всего 71 альбом.

Каталоги открыток:

• По Художникам (от А до Я) – № альбома / стр.
• По названиям картин/сюжетов (от А до Я) – № альбома / стр., в т.ч. отдельно – по иностранным художникам.
• По странам (Русские художники=3865, советские художники=3685, Франция=541, Китай=379, Италия=269 и т.п.). В т.ч. Третьяковка=2328.
• Тематические (Автопортреты, анималисты, Античная скульптура, Гравюры и т.п.).
• Список фамилий Западно-европейских и Восточно-азиатских художников (годы рожд./смерти) с отметкой наличия в коллекции.
• Комментарии ко многим популярным картинам: кто позировал, история создания, …

Открытки – довоенные фотографии городов 20-х, 30-х гг. (Мосгублит):

• Ростов н/Д=3
• Москва=25
• Ленинград=24
• Армавир=2
• Грузия=37
• Крым=11
• Кисловодск, Пятигорск, Минводы=22

 

Часто по выходным дням он просиживал за своей коллекцией: писал письма для обмена, возился с каталогами. Это был его мир, и он в него никого не посвящал и не допускал.

За своей загруженностью меня он также редко видел и не мог уделить сколько-нибудь внимания. Воспитание ограничивалось редкими замечаниями, типа: (за столом) – Как ты держишь вилку/ложку! Ты ж сын врача! …

Память у меня не ахти, но вот не помню я его приходов в школу (мамы – тем более). А поводов было в избытке … Класснуха часто пыталась к нам дозвониться (я нередко «беглянил» — прогуливал), но я её опережал и дома в коробочке подключения телефона под одну лапку подсовывал бумажку – временно… И поэтому в мои школьные годы у меня с родителями конфликтов практически не было.  Так что в части воспитания папа «отыгрался по полной» на внуках – Валерике и Свете…

После школы я уехал учиться в Ростов, работать на Урал, в Украину… И обратите внимание: в своих воспоминаниях и обо мне, и о моей семье папа упоминает всегда в спокойных тонах.

Что я запомнил на всю жизнь: после третьего курса решил поехать по путёвке (уже с Эддой) на Чёрное море. А стипуха ж мизерная. Ну, я к папе: может, поможет. А он – Нужны деньги? – давай, я тебя устрою на месяц на комбайновый завод, заработаешь и поедешь. Проработал я на заводе месяц, заработал по тем временам очень неплохие денежки, а папа ещё и добавил! Это была для меня маленькая школа жизни.

Так что о моём папе я до-о-лгие годы многое узнавал и от племяша с племянницей, и от дочечки с зятем…

Его феноменальная память на события 40-50-60-летней давности поражает: помнил вплоть до имён, характеров, мелких фактов. Чего не скажешь о записях последних лет, в т.ч. семейных событий 60-80-х годов.

Переоценить его мемуары просто невозможно! Титанический труд по сбору информации о судьбах большой семьи, начиная с 1824 года и вплоть до последних дней жизни (80-х годов 20 века)!

Мемуары я сам с удовольствием прочёл дважды (особенно период до начала 50-х годов), с перерывом лет в десять, и в третий раз – готовя эту книгу.

Наверное, потому что мне в эти годы было уже далеко за 60, я близко к сердцу воспринял его тяжкую судьбу, потерю родных, многолетний труд по сохранению своей семьи. И это – с ранних голодных детских лет, через годы до и после 1917-го, через войну, голодные послевоенные и вплоть до пред- и послепенсионные (тоже, кстати, не особо сытные…).

Справедливости ради, хочу от себя заметить: всё-таки в большей мере он писал – для себя! Хоть и с надеждой на то, что «… может, моим детям, внукам и правнукам захочется заглянуть в прошлое своих отцов, дедов и прадедов, как и мне всегда хотелось узнать, а что было раньше в нашем роду. Как жили деды, прадеды.» Думаю, ему просто не с кем было поделиться своими мыслями, воспоминаниями, переживаниями.

В записях много сугубо личного, его мысли, его боль. Поэтому я позволил себе в этой редакции его мемуаров убрать всё, непосредственно не относящееся к нашей большой родословной, в т.ч. профессиональные медицинские подробности, имена, характеры людей, с которыми жизнь его сталкивала (иногда, весьма болезненно), подробности внутригоспитальной и внутрибольничной деятельности, с описанием операций, методов лечения. Убрал его дневниковые записи 70-х, начала 80-х годов: день за днём – только о проблемах со здоровьем, с обменом квартиры, походы в магазины за дефицитом (а он был везде и во всём!).

К тому же, истрёпанная за многие тяжёлые и трагические годы нервная система не давала ему возможность спокойно воспринимать многие семейные события. Так, например, его запись: «Крушение надежд!!! Валерик не сдал. Все рухнуло!» — а когда я не попал в строительный институт (кстати, это папа придумал, что мне нужно туда поступать, я даже факультет до сих пор не помню, какой…), никакой трагедии в семье не было.

Последние его годы не были наполнены особо значимыми событиями: дети свою жизнь вроде как обустроили, и поэтому мелкие семейные невзгоды, к сожалению, выплывали на первый план. И на них сосредотачивается всё папино внимание и все его эмоции. Особенно (естественно!) на внуке и внучке (ну, и досталось, похоже, им…).

Ещё важное хочу отметить: нигде – ни в мемуарах, ни в нашей жизни папа (сколько себя помню) не затрагивал вопроса нашей национальностей. Это было вроде как негласное табу в семье. И понять его можно только с позиции переживших те страшные антисемитские годы в тоталитарной стране. Особенно в послевоенные годы борьбы государства и общества с так называемыми «безродными космополитами», то есть с евреями (1949-1953 гг.) Когда раскручивали «дело кремлёвских врачей-убийц» (это был февраль 1953 года), отец, как и большинство евреев страны, лишились работы (он был Зав поликлиникой металлургического завода). И пришлось ему продавать книги большой домашней библиотеки (с такими трудами собираемой) знакомому букинисту. Мама продавала на рынке семейные вещи. И так продолжалось до весны, когда Сталин умер, врачей реабилитировали, и папа вернулся к врачебной деятельности. А нас, детей, он настолько оберегал от всего этого, что я, например, только уже в студенческие времена узнал о том кошмаре, в который ввергла евреев антисемитская советская власть.

Дома никогда ни на иврите, ни на идише не разговаривали. Хотя папа иврит знал! Мама на какие-то праздники (наверное, на рош-А-шана, Хануку) за оконной ставней (!) зажигала свечечку…

В своих записях папа, за давностью лет после обучения в хедере, путает подчас и последовательность еврейских праздников, и на каком языке всё-таки писал Щолом Алейхем. А многие ли русскоязычные в Израиле это тоже хорошо знают?!… Так что, молодое поколение нашей семьи! – читая мемуары, будьте снисходительны…

Столько горя выпало на его самые продуктивные годы – с сорока до шестидесяти… Пережить кошмары военных лет, гибель родных, антисемитизм, убогость отечественной медицины… Нищенская зарплата врача, нищенская пенсия… Тяжёлая болезнь… Ни одного светлого периода! Кроме, может, последних пары лет – с рождением правнучки Леночки.

И работа-работа-работа… с детских лет до глубокой старости. С утра до позднего вечера. В любую погоду. Из конца в конец города: на завод и в поликлинику, на трамвае и пешком. С редкими выходными (готовил лекции для курса в медучилище…).  Плюс – достать продукты, уголь/дрова, плюс многолетние тяготы по обмену квартиры (на Тургеневском – печное отопление, все «удобства» – через два двора).

И в то же время, всю жизнь: увлечение живописью, бесконечные путешествия, в командировках – театры, музеи, дома – коллекционирование художественных открыток, переписка с потомками П.И. Чайковского, А.П. Чехова. Собрал (в условиях чудовищного дефицита) большую домашнюю библиотеку. А труд по собирательству семейной хроники, написанию мемуаров – восемь толстых («общих») тетрадей (в двух редакциях)!

Готовя эту книгу воспоминаний, я постарался проиллюстрировать её как сохранившимися семейными фотографиями (многие – не достаточно качественные, снятые в довоенные/послевоенные годы фотоаппаратами «Фотокор», «ФЭД», «Смена», «Зенит»), так и доступными в интернете.

Читающий мемуары, надеюсь, найдёт для себя что-то интересное, во всяком случае, познакомится с историей своей семьи, что-то сможет рассказать/передать дальше – своим поколениям.

«Счастлив тот, кто может проследить свою родословную, одного предка за другими, и облечь седое время покровом юности».

Иоганн Пауль Фридрих Рихтер (нем. писатель XVIII-XIX вв.).